Неточные совпадения
Вскочила, испугалась я:
В дверях стоял в халатике
Плешивый человек.
Скоренько я целковенький
Макару Федосеичу
С поклоном подала:
«
Такая есть великая
Нужда до губернатора,
Хоть умереть — дойти...
— Ты говоришь — звери. А вот сейчас Нехлюдов рассказывал о
таком поступке, — раздражительно сказал Крыльцов, и он рассказал про то, как
Макар рискует жизнью, спасая земляка. — Это-то уже не зверство, а подвиг.
И нашла на него
такая злость на
Макара Семенова, что хоть самому пропасть, а хотелось отмстить ему. Он читал молитвы всю ночь, но не мог успокоиться. Днем он не подходил к
Макару Семенову и не смотрел на него.
Почему-то еще, вероятно, по пословице — на бедного
Макара все шишки валятся, ни в одном селении на Сахалине нет
такого множества воров, как именно здесь, в многострадальном, судьбою обиженном Палеве.
— Бога мне, дураку, не замолить за Галактиона Михеича, — повторял Вахрушка, задыхаясь от рабьего усердия. — Что я
такое был?.. Никчемный человек, червь, а тетерь… Ведь уродятся же
такие человеки, как Галактион Михеич! Глазом глянет — человек и сделался человеком… Ежели бы поп
Макар поглядел теперь на меня. Х-ха!.. Ах, какое дело, какое дело!
За Суслоном рассажались по Ключевой
такие села, как Роньжа, Заево, Бакланиха. Некоторые избы уже пустовали, — семьи разбрелись, как после пожара. Михей Зотыч купил муки у попа
Макара и раздавал фунтами и просто пригоршнями. Бабы
так и рвали с причитаньем и плачем.
Замараевы не знали, как им и принять дорогого гостя, где его посадить и чем угостить. Замараев даже пожалел про себя, что тятенька ничего не пьет, а то он угостил бы его
такою деревенскою настойкой по рецепту попа
Макара, что с двух рюмок заходили бы в башке столбы.
— А что же я поделаю с ним? — отвечал вопросом о.
Макар. — По-нашему, по-деревенски,
так говорят: стогом мыши не задавишь.
Полуянов пил одну рюмку водки за другой с жадностью наголодавшегося человека и быстро захмелел. Воспоминания прошлого величия были
так живы, что он совсем забыл о скромном настоящем и страшно рассердился, когда Прохоров заметил, что поп
Макар, хотя и виноват кругом, но согнуть его в бараний рог все-таки трудно.
Были приглашены также мельник Ермилыч и поп
Макар. Последний долго не соглашался ехать к староверам, пока писарь не уговорил его. К самому новоселью подоспел и исправник Полуянов, который обладал каким-то чутьем попадать на
такие праздники. Одним словом, собралась большая и веселая компания. Как-то все выходило весело, начиная с того, что Харитон Артемьевич никак не мог узнать зятя-писаря и все спрашивал...
Проезжая мимо Суслона, Луковников завернул к старому благоприятелю попу
Макару. Уже в больших годах был поп
Макар, а все оставался
такой же.
Такой же худенький, и хоть бы один седой волос. Только с каждым годом старик делался все ниже, точно его гнула рука времени. Поп
Макар ужасно обрадовался дорогому гостю и под руку повел его в горницы.
— Да… вообще… — думал писарь вслух… — Вот мы лежим с тобою на травке, Ермилыч… там, значит, помочане орудуют… поп
Макар уж вперед все свои барыши высчитал… да…
Так еще, значит, отцами и дедами заведено, по старинке, и вдруг — ничего!
Недоволен был только сам поп
Макар, которому уже досталось на орехи от некоторых властодержцев. Его корили, зачем погубил
такого человека, и пугали судом, когда потребуют свидетелем. Даже
такие друзья, как писарь Замараев и мельник Ермилыч, заметно косились на попа и прямо высказывали свое неудовольствие.
— Нет, постойте… Вот ты, поп
Макар, предал меня, и ты, Ермилыч, и ты, Тарас Семеныч, тоже… да. И я свою чашу испил до самого дна и понял, что есть
такое суета сует, а вы этого не понимаете. Взгляните на мое рубище и поймете: оно молча вопиет… У вас будет своя чаша… да. Может быть, похуже моей… Я-то уж смирился, перегорел душой, а вы еще преисполнены гордыни… И первого я попа
Макара низведу в полное ничтожество. Слышишь, поп?
— У меня, брат, было строго. Еду по уезду, как грозовая пуча идет. Трепет!.. страх!.. землетрясенье!.. Приеду куда-нибудь, взгляну, да что тут говорить! Вот ты и миллионер, а не поймешь, что
такое был исправник Полуянов. А попа
Макара я все-таки в бараний рог согну.
Когда мельник Ермилыч заслышал о поповской помочи, то сейчас же отправился верхом в Суслон. Он в последнее время вообще сильно волновался и начинал не понимать, что делается кругом. Только и радости, что поговорит с писарем. Этот уж все знает и всякое дело может рассудить. Закон-то вот как выучил… У Ермилыча было страстное желание еще раз обругать попа
Макара, заварившего
такую кашу. Всю округу поп замутил, и никто ничего не знает, что дальше будет.
Одно
такое мертвое тело он возил чуть не по всему уезду и по пути завез на мельницу к Ермилычу, а когда Ермилыч откупился, тело очутилось на погребе попа
Макара.
Отдохнув, Полуянов повел атаку против свидетелей с новым ожесточением. Он требовал очных ставок, дополнительных допросов, вызова новых свидетелей, — одним словом, всеми силами старался затянуть дело и в качестве опытного человека пользовался всякою оплошностью. Больше всего ему хотелось притянуть к делу других, особенно
таких важных свидетелей, как о.
Макар и запольские купцы.
— Рассуди, однако. Кабы ничего не готовилось, разве позволило бы начальство вслух об
таких вещах говорить? Вспомни-ка. Ведь в прежнее время за
такие речи ссылали туда, где
Макар телят не гонял, а нынче всякий пащенок рот разевает: волю нужно дать, волю! А начальство сидит да по головке гладит!
— Чтой-то вы,
Макар Тихоныч? — вступился Залетов. — Как же можно
так обижать?
Макар Тихоныч непомерно был рад дорогим гостям. К свадьбе все уже было готово, и по приезде в Москву отцы решили повенчать Евграфа с Машей через неделю. Уряжали свадьбу пышную. Хоть
Макар Тихоныч и далеко не миллионер был, как думал сначала Гаврила Маркелыч, однако ж на половину миллиона все-таки было у него в домах, в фабриках и капиталах — человек, значит, в Москве не из последних, а сын один… Стало быть, надо
такую свадьбу справить, чтобы долго о ней потом толковали.
— Дурак! не тебе меня благословлять, а мне тебя… Ноги выше головы не растут, — угрюмо ответил
Макар Тихоныч, отстраняя Евграфа. — Чего лижешься, ровно теленок?.. Очумел?.. Ишь как его прорвало!.. Сказано: сваху засылай — чего еще тебе?.. По всему видно, каков ты разумом: люди говорят: «Дурак и посуленному рад».
Так и ты.
—
Так же и будет, как сказываю, — отозвался
Макар Тихоныч.
— И молодцов
таких, как Евграф Макарыч, тоже с огнем поискать, — думая польстить
Макару Тихонычу, молвила Машина мать. — Тоже по всей Москве другого
такого, пожалуй, не найдется.
Отыскал Евграф Макарыч знакомую купчиху, попросил ее за сваху быть. Без свахи нельзя — старозаветный обычай соблюсти необходимо. Решили после ярмарки ехать в Москву и там свадьбу играть. По-настоящему жениху бы с родней надо было ехать к невесте, да на это
Макар Тихоныч не пошел бы… Гордыня!.. Поедет
такой богатей к купцу третьей гильдии… Как же!..
—
Так. В китаечном да в мыльном… — раздумывал
Макар Тихоныч. — Это хорошо… Фабрика у него, сказываешь, да завод?
Поехали на ярмарку и Масляниковы, и Залетовы. Свиделись.
Макару Тихонычу и сам Залетов по нраву пришелся. «Человек обстоятельный», — сказал он сыну по уходе его. Хотя слово то было брошено мимоходом, но, зная отцовский нрав, Евграф
так обрадовался, что хоть вприсядку.
— Подчаль
такого жениха, коль на самом деле сыном
Макару Тихонычу приходится, я тебе, кажись, в ноги поклонюсь, даром что отец, а ты мое рожденье…
— Таких-то здесь непочатый угол, — ответил
Макар Тихоныч. — Много почище найдется!
—
Так… — промычал
Макар Тихоныч. — Много хорошего про Залетова я наслышан, — продолжал он, помолчав и поглядывая искоса на сына. — С кем в городе ни заговоришь, опричь доброго слова ничего об нем не слыхать… Вот что: у Макарья мы повидаемся, и коли твой Залетов по мысли придется мне,
так и быть, благословлю — бери хозяйку… Девка, сказывают, по всем статьям хороша… Почитала бы только меня да из моей воли не выходила, а про другое что, как сами знаете.
— Пожалуй, что из них, — молвил Гаврила Маркелыч. — Старика-то
Макар Тихоныч зовут; люди богатые, в миллионе… Вот бы тебе, Маша,
такого молодца подцепить, — прибавил он, обращаясь к дочери.
Свадьбу сыграли. Перед тем
Макар Тихоныч послал сына в Урюпинскую на ярмарку, Маша
так и не свиделась с ним. Старый приказчик, приставленный Масляниковым к сыну, с Урюпинской повез его в Тифлис, оттоль на Крещенскую в Харьков, из Харькова в Ирбит, из Ирбита в Симбирск на Сборную.
Так дело и протянулось до Пасхи. На возвратном пути Евграф Макарыч где-то захворал и помер. Болтали, будто руки на себя наложил, болтали, что опился с горя. Бог его знает, как на самом деле было.
В глазах ее этот брак с
Макаром Ивановым был давно уже делом решенным, и все, что тогда с нею произошло, она нашла превосходным и самым лучшим; под венец пошла с самым спокойным видом, какой только можно иметь в
таких случаях,
так что сама уж Татьяна Павловна назвала ее тогда рыбой.
— Да я только
так посижу маненько, с людьми-то, — пробормотал
Макар Иванович с просящим, как у ребенка, лицом.
Оба эти выражения он высказал, совсем не трудясь над ними и себе неприметно, а меж тем в этих двух выражениях — целое особое воззрение на оба предмета, и хоть, уж конечно, не всего народа,
так все-таки
Макар Ивановичево, собственное и не заимствованное!
— Насчет
Макара Ивановича?
Макар Иванович — это, как ты уже знаешь, дворовый человек,
так сказать, пожелавший некоторой славы…
В самом деле, могло быть, что я эту мысль тогда почувствовал всеми силами моей души; для чего же иначе было мне тогда
так неудержимо и вдруг вскочить с места и в
таком нравственном состоянии кинуться к
Макару Ивановичу?
Этот
Макар отлично хорошо понимал, что я
так и сделаю, как говорю; но он продолжал молчать, и только когда я хотел было уже в третий раз припасть, отстранился, махнул рукой и вышел, даже с некоторою бесцеремонностью, уверяю тебя, которая даже меня тогда удивила.
Версилов, выкупив мою мать у
Макара Иванова, вскорости уехал и с тех пор, как я уже и прописал выше, стал ее таскать за собою почти повсюду, кроме тех случаев, когда отлучался подолгу; тогда оставлял большею частью на попечении тетушки, то есть Татьяны Павловны Прутковой, которая всегда откуда-то в
таких случаях подвертывалась.
— Именно это и есть; ты преудачно определил в одном слове: «хоть и искренно чувствуешь, но все-таки представляешься»; ну, вот
так точно и было со мной: я хоть и представлялся, но рыдал совершенно искренно. Не спорю, что
Макар Иванович мог бы принять это плечо за усиление насмешки, если бы был остроумнее; но его честность помешала тогда его прозорливости. Не знаю только, жалел он меня тогда или нет; помнится, мне того тогда очень хотелось.
Я начал было плакать, не знаю с чего; не помню, как она усадила меня подле себя, помню только, в бесценном воспоминании моем, как мы сидели рядом, рука в руку, и стремительно разговаривали: она расспрашивала про старика и про смерть его, а я ей об нем рассказывал —
так что можно было подумать, что я плакал о
Макаре Ивановиче, тогда как это было бы верх нелепости; и я знаю, что она ни за что бы не могла предположить во мне
такой совсем уж малолетней пошлости.
— Ну да,
так я и знал, народные предрассудки: «лягу, дескать, да, чего доброго, уж и не встану» — вот чего очень часто боятся в народе и предпочитают лучше проходить болезнь на ногах, чем лечь в больницу. А вас,
Макар Иванович, просто тоска берет, тоска по волюшке да по большой дорожке — вот и вся болезнь; отвыкли подолгу на месте жить. Ведь вы —
так называемый странник? Ну, а бродяжество в нашем народе почти обращается в страсть. Это я не раз заметил за народом. Наш народ — бродяга по преимуществу.
Лучше вот что: если вы решились ко мне зайти и у меня просидеть четверть часа или полчаса (я все еще не знаю для чего, ну, положим, для спокойствия матери) — и, сверх того, с
такой охотой со мной говорите, несмотря на то что произошло внизу, то расскажите уж мне лучше про моего отца — вот про этого
Макара Иванова, странника.
Мне вдруг показалось очень странным, что она все
так расспрашивала про
Макара Ивановича.
— Не прими за аллегорию, Соня, я не наследство
Макара разбил, я только
так, чтоб разбить… А все-таки к тебе вернусь, к последнему ангелу! А впрочем, прими хоть и за аллегорию; ведь это непременно было
так!..
—
Так и знала! Хинное-то лекарство и опоздала дать вовремя, весь в лихорадке! Проспала я,
Макар Иванович, голубчик!
Там стояли Версилов и мама. Мама лежала у него в объятиях, а он крепко прижимал ее к сердцу.
Макар Иванович сидел, по обыкновению, на своей скамеечке, но как бы в каком-то бессилии,
так что Лиза с усилием придерживала его руками за плечо, чтобы он не упал; и даже ясно было, что он все клонится, чтобы упасть. Я стремительно шагнул ближе, вздрогнул и догадался: старик был мертв.
Ответы
Макару Ивановичу посылались моею матерью вскорости и всегда писались в
таком же точно роде.
—
Макар Иванович! — прервал я его вдруг, сам разгорячась без всякой меры (я помню тот вечер), — да ведь вы коммунизм, решительный коммунизм, коли
так, проповедуете!
Но у
Макара Ивановича я, совсем не ожидая того, застал людей — маму и доктора.
Так как я почему-то непременно представил себе, идя, что застану старика одного, как и вчера, то и остановился на пороге в тупом недоумении. Но не успел я нахмуриться, как тотчас же подошел и Версилов, а за ним вдруг и Лиза… Все, значит, собрались зачем-то у
Макара Ивановича и «как раз когда не надо»!